
Навязчивая идея
Каморка встретила его тем же, чем всегда: запахом сырого бетона, остывшего чая и нагретой изоляции от щитка за стеной. Роман сбросил сумку у двери, и она осела на пол мягко, почти бесшумно, потому что внутри ничего не было. Пустая сумка падает иначе, чем полная, и за годы он научился различать этот звук так же точно, как узнают по шагам в коридоре, кто идёт.
Он стянул кепку, провёл ладонью по волосам. Влага с улицы уже впиталась в воротник, но холод, который он принёс с собой, был не от дождя. Тот холод сидел глубже, в самой коже, и был сухой, стерильный, выровненный до десятых долей градуса. В закрытом секторе воздух не грел и не студил, он просто стоял, профильтрованный до полного отсутствия запаха, и тело, привыкшее к городу, где всегда чем-то пахнет, воспринимало это как подвох. Полчаса назад он шёл по белому коридору, где свет падал отовсюду сразу и нигде не оставлял тени, и ладони у него мёрзли не от температуры, а от того, что там не за что было зацепиться взгляду.
Здесь было за что. Трещина на потолке, отмеченная карандашом в трёх местах, чтобы следить, ползёт она или стоит. Лежанка с жёстким основанием, которое дед когда-то сварил из профиля и обещал, что оно переживёт три поколения матрасов. Полка с инструментом. Чайник, который грел воду четыре минуты и не умел ничего больше, и за это Роман его уважал.
Он сел на край лежанки, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Костюм, пусть дешёвый и трижды перешитый в рукавах, он надевал на работу всегда, и в этом был простой расчёт: человека в костюме меньше останавливают, чем человека в куртке, даже если у обоих один и тот же оранжево-красный рейтинг. Система смотрит на цифры, а люди всё ещё смотрят на ткань.
Усталость пришла не волной, а осадком, медленно оседая в плечах. И медиаплеер, сидящий во внутреннем ухе и умеющий читать пульс, дыхание и скорость, с которой человек перестаёт двигаться, сделал то, что делал в такие минуты всегда.
Из тишины поднялись басы. Не громко, а так, как поднимается вода в трюме: сначала чувствуешь, потом слышишь. Двадцать третий трек, «Flexibility’s the key, remix slow», с «Power Play. TRUTH co. ltd.» группы GOOD WARSHIP ADVENTURES.
23. Flexibility’s the key, remix slow,»Power Play. TRUTH co. ltd» by GOOD WARSHIP ADVENTURES
by GOOD WARSHIP ADVENTURES
Три минуты семьнадцать секунд. Роман знал этот альбом наизусть, знал, где на второй минуте гитара уходит в сторону и возвращается не оттуда, откуда ушла, и знал, что плеер ставит эту вещь ровно тогда, когда он падает на лежанку, не сняв ботинок. Алгоритм вычислил его за полгода. Гордиться тут было нечем, но и обижаться глупо: по крайней мере, этот алгоритм ни разу не предложил ему оптимизировать расходы на еду.
Гибкость — вот ключ. Пел хриплый мужик, умерший задолго до того, как государства разошлись по лицензиям, и слова у него были про совсем другое, но Роман каждый раз слышал в них инструкцию. Не ломай. Гнись. Ищи, где поддаётся.
Он потянулся к карману, достал инфоноситель, плоский и тёплый от тела, и развернул проекцию.
Над лежанкой встало бледное, чуть дрожащее от сквозняка полотно текста. Это была не красивая корпоративная витрина с живыми иконками, а обычный слой заметок, собранных за годы по крупицам: обрывки разговоров, выписки из открытых реестров, две страницы, снятые с чужого экрана через плечо в вагоне, схема, нарисованная от руки и потом переснятая. Он называл эту папку просто: «Зона». Без уточнений. Уточнять было некому.
Роман прищурился и начал читать, хотя помнил почти всё дословно.
Официальное название длинное и скучное, как любой документ, за которым стоят большие деньги: сертифицированный кластер управляемых темпоральных градиентов. В разговорах — Зона медленного времени. Сертификация прошла в две тысячи сто пятом, и с этой даты начинается всё остальное, потому что до неё эффект существовал, но существовал как лабораторный фокус, а после неё стал услугой, у которой есть тариф.
Физика в его заметках была изложена чужими словами, и он честно отметил это на полях: не проверено, понято со слуха. Управляемое гравитационное поле. Квантовые компенсаторы, которые удерживают внутренность капсулы от расползания по краям, потому что сам по себе градиент на границе рвёт всё, что через него проходит, включая кровь в сосудах. Коэффициент внутри обычной капсулы порядка один к десяти: час снаружи — десять часов внутри. В капсулах высшей категории доходит до один к двадцати. Выше, кажется, не делают, и Роман дважды выписывал себе вопрос, почему именно двадцать, и дважды не находил ответа. То ли предел технологии, то ли предел человека, который не выдерживает большего разрыва.
Он представил это, как представлял сотни раз. Человек входит в дверь. За дверью он ужинает, ссорится, спит, просыпается, работает, снова спит. Проходит двое суток его собственной жизни. Он выходит, и на улице тот же дождь, тот же фонарь, и лужа ещё не успела подсохнуть по краю.
Самое странное было даже не это. Самое странное было, что внутри всё должно быть устроено под долгое пребывание. Там мини-фермы, потому что продукты снаружи не довезёшь в таком количестве. Там библиотеки, студии, тренажёры. Там персонал работает в ротации и проходит отдельную подготовку, потому что обслуга стареет вместе с капсулой, и сутки смены оборачиваются для неё неделей жизни. Он выписал тогда: «спросить, как им считают стаж». Ответа не было и здесь.
В городе про Зону говорили лениво, как говорят о чужих яхтах. Есть, стоит дорого, туда не ходят. Роман знал про неё больше любого в своём квартале и от этого чувствовал себя не умнее, а глупее: знание, которое не ведёт ни к одной двери, не знание, а хобби.
Гитара на второй минуте ушла в сторону.
Он перелистнул проекцию ниже, к разделу, который сам же назвал «кто входит».
Инвесторы, у которых стратегическая сессия длиной в один внешний час превращается в полную рабочую неделю обсуждений, и ни одно слово не выходит наружу, потому что капсула экранирована целиком и в ней действует протокол тишины. Топ-менеджеры корпоративных наций. Аккредитованные учёные, и слово «аккредитованные» здесь делает всю работу. Творцы с подтверждёнными продажами в восемь знаков, и Роман, выписывая эту строку, долго соображал, как вообще считается подтверждение, и пришёл к выводу, что считается оно примерно так же, как считается всё остальное: по тому, у кого уже есть.
И ветераны последней войны, проходящие официальную реабилитацию.
На этой строке он всегда задерживался. Отец вернулся с той войны и до сих пор восстанавливался, и Роман знал без всяких реестров, что в списки отца не внесут никогда, потому что официальная реабилитация идёт по квоте, а квота расходится раньше, чем до неё доходит человек без корпоративного гражданства. Там, внутри, кому-то растягивали месяц покоя в десять месяцев покоя. А здесь отец сидел у окна и считал дни обычным, никак не замедленным способом.
Роман потёр глаза. Злиться на это было бессмысленно, примерно как злиться на дождь, но злость всё равно шла, ровная и тихая, и он позволил ей постоять в груди минуту, а потом отодвинул.
Курьеров в списках не было. Ни в одном. Он проверял трижды, разными путями, и однажды, уже отчаявшись, залез в перечень допущенных подрядных категорий. Там курьеры значились. Категория «доставка расходных материалов, внешний контур». Внешний контур означал шлюз. Шлюз означал, что ты передаёшь груз через стойку, расписываешься биометрией и уходишь, не увидев даже коридора, не говоря уже о капсулах. Он видел как-то похожую стойку у медицинского кластера Samsung и помнил, что стена за ней была глухая, матовая, без единого шва, и за этой стеной могло быть что угодно, хоть склад, хоть сад.
Значит, легально никак. Это следовало признать прямо, без красивых оговорок, и он признавал это каждый раз заново, потому что человек устроен так, что надеется на свежий пересчёт.
Трек закончился. Плеер выдержал паузу и поставил ту же вещь снова, с начала, на четверть тише. Роман не стал останавливать.
Он развернул вторую половину проекции, ту, которую держал отдельно и никогда не держал в облаке.
Способ первый. Свой человек. В любом закрытом кластере обслуги больше, чем клиентов, и обслуга всегда беднее тех, кого обслуживает. Техник, который меняет фильтры. Повар с ротации. Охранник третьей линии, у которого дочь учится по платной лицензии. Такому человеку можно предложить то, чего ему не даёт его контора: редкую запчасть, лекарство вне маркетплейса, починенный модуль, долг, который однажды пригодится. Это рабочая схема, Роман видел, как она работает в других местах, и видел, как она ломается. Ломается всегда одинаково: человек, который провёл тебя, остаётся внутри системы, а ты остаёшься снаружи, и в момент, когда у него начинаются неприятности, самый дешёвый выход для него — назвать твоё имя. Цена провала: он сам, его маршруты, его семья и мастерская, в которой стоят станки деда. Роман приписал внизу: «вербуют не люди, вербует страх. У него страха больше, чем у меня денег».
Способ второй. Периметр. Найти слабое место, вычислить ротацию патрулей, пройти там, где сканеры смотрят мимо. Он умел это лучше, чем умел что-либо ещё, и именно поэтому знал цену. Там, где стоит оборудование стоимостью с квартал, никто не экономит на контрмерах. Поведенческая аналитика отличает человека, идущего по делу, от человека, идущего присматриваться, и отличает не по лицу, а по тому, как тот замедляется перед дверями. Цена провала: не арест. Стирание из баз. Человек без строки в базе не может ни купить еду в легальном автомате, ни пройти через турникет, ни доказать, что он отец своему сыну. Роман написал тогда одно слово: «нельзя».
Способ третий. Чёрный рынок. Есть группы, которые торгуют проходами во всё, включая то, во что проходов не существует. Он имел с такими дело по мелочи и знал механику: сначала тебе продают услугу, потом тебя продают вместе с услугой. Если же деньги берут и исчезают, это, по совести, лучший из исходов. Цена провала: долг, который выплачивается не деньгами, а работой, и работа эта всегда оказывается такой, после которой домой не возвращаются прежними. Внизу он приписал: «тут даже удача хуже неудачи».
Способ четвёртый, самый соблазнительный и самый глупый. Кустарные устройства. На рынках серой зоны шепчут про микрозоны, собранные в гаражах, про коробки, которые дают замедление один к полутора, если сесть в центр и не двигаться. Роман однажды держал такую коробку в руках, в мастерской у Гриши Дюжева, куда её принесли на разбор. Внутри стоял компенсатор не того класса, с перепаянной обвязкой, и Гриша, повертев его, сказал коротко и буднично: эта штука не замедляет время, эта штука замедляет тебя, и неравномерно. Цена провала: своя кровь, которая в одной части тела идёт быстрее, чем в другой. На полях Роман нарисовал череп и сам же потом застыдился детскости рисунка, но стирать не стал.
Он откинулся на лежанку, не снимая ботинок, положил руку под затылок. Проекция осталась висеть и теперь светила ему прямо в лицо бледной, чуть подрагивающей сеткой букв, и от этого потолок с карандашными отметками казался разграфлённым.
Выходило красиво и безнадёжно. Четыре двери, и каждая ведёт не внутрь, а под землю.
Умный человек на этом месте свернул бы проекцию, выпил бы чаю и лёг спать, потому что завтра маршрут, а маршрут теперь нужно прокладывать иначе, не так, как сегодня, и об этом стоило думать всерьёз. Роман знал, что он умный человек. Он также знал, что сейчас он не свернёт.
Потому что мысль уже зацепилась. Она цеплялась так всегда, с того самого разговора в подсобке, где кто-то вскользь обронил про часы, которые продают вразвес, и он тогда спросил зачем, и ему не ответили. С тех пор это сидело в нём, как сидит в пальце заноза, которую не видно, но которую чувствуешь при каждом сжатии кулака.
Дело было даже не в часах. Роман честно попробовал представить, что он стал бы делать с лишними сутками, и представилось глупое: досмотреть, доспать, доделать полку. Ради такого не лезут через вентиляцию.
Дело было в том, что кто-то сумел взять самую общую вещь на свете, ту единственную, которой у нищего ровно столько же, сколько у хозяина сектора, разлить её по капсулам и выставить на аукцион. И все с этим согласились. Город согласился так же спокойно, как согласился с лицензиями вместо улиц. А он, Роман, не то чтобы не согласился, он просто хотел посмотреть своими глазами, как это устроено, потому что подозревал: там, внутри, нет никакого чуда, там есть насосы, фильтры и уставшая женщина, которая в свою смену проживает неделю и считает, окупается ли это надбавкой.
Дождь за стеной сменил тон, пошёл чаще. Басы шли по второму кругу, гитара опять уходила в сторону.
Он подумал, что надо встать, выключить проекцию и поставить чайник. И не встал.
Мысль цеплялась и не отпускала, медленно поворачиваясь к нему тем боком, который он ещё не осмотрел, и усталость против неё была бессильна совершенно, как бывает бессилен всякий разумный довод против обыкновенного человеческого любопытства.
* * *
Вечный сосед
Сон приходил к нему всегда одинаково: не как провал, а как смена освещения. Буквы на проекции сначала размылись по краям, потом начали медленно расползаться, будто кто-то капнул в них водой, и слово «компенсатор» превратилось в длинную серую гусеницу, которая поползла вдоль строки и свалилась с края поля зрения. Дождь за стеной стал гуще и ровнее, как шум в наушниках, когда трек кончился, а воспроизведение не остановили.
И в углу каморки, там, где у нормальных людей стоит тумбочка, а у Романа стояли прислонённые к стене шесть ореховых панелей от шкафа, который он обещал собрать уже четвёртый месяц, посветлело.
На мраморном постаменте, которого в комнате отродясь не было, сидел человек в тоге.
— Опять ты, — сказал Роман, не открывая глаз. Во сне это получалось легко.
— Я никуда не уходил. — Альтер-эго поправило складку на плече с видом человека, у которого складки всегда лежат правильно, и ему просто приятно лишний раз это подтвердить. — Я сижу здесь с тех пор, как тебе исполнилось пятнадцать и ты прочитал Платона целиком, не пропуская скучных мест. Тогу, кстати, выбрал ты. Я бы предпочёл телогрейку.
— Тогу я выбрал, потому что в пятнадцать лет это казалось солидным.
— В пятнадцать лет солидным кажется всё, что мешает двигаться. — Альтер-эго наконец посмотрело на него прямо, и взгляд у него был тот самый, от которого Роман с детства чувствовал себя так, будто у него расстёгнута куртка на морозе. — Итак. Мы собираемся чуть-чуть обойти систему.
Роман поморщился. Он не произносил этого вслух. Он вообще сегодня ничего такого не произносил, он только перебирал варианты и честно надписывал под каждым цену, и под одним даже нарисовал череп. Но в этой комнате вслух и про себя означало одно и то же, и это было самое неудобное свойство данной комнаты.
— Я не говорил «обойти». Я говорил «посмотреть».
— Ты говорил «чуть-чуть». Это слово я слышу от тебя с семи лет, и за ним всегда стоит одно и то же действие, только размер меняется. — Альтер-эго сложило руки. — Сообщаю тебе как человеку, который присутствовал при всех предыдущих случаях: в философии нет категории «чуть-чуть незаконно». Есть «законно» и есть «ты потом объясняешь это людям в комнате без окон, и они записывают твои объяснения в протокол, который потом читают другие люди, тоже без окон».
— Ты говоришь как инструкция к кофемашине.
— Инструкция к кофемашине пока ни разу тебя не подвела.
Роман перевернулся на бок, и лежанка под ним скрипнула. Во сне она скрипела так же, как наяву, с той же нотой в середине, и это почему-то успокаивало.
— Ты не понимаешь, — сказал он. — Там десять к одному. Час снаружи, десять внутри. Представь: я захожу на обеденный перерыв и выхожу через сутки. Жизни. Своей.
— И что ты в этих сутках делаешь?
— Ну… — Роман честно попытался. — Шкаф соберу.
— Шкаф стоит у стены четыре месяца. Ему не нужна квантовая компенсация, ему нужна отвёртка и полчаса твоего внимания.
— Я не договорил. Шкаф, потом три языка. Потом подумаю о смысле бытия.
— О смысле бытия думают в тишине, с кружкой чая, и для этого не требуется экранированная капсула с биометрическим шлюзом и ежегодным аукционом мест. Более того, — альтер-эго чуть наклонилось вперёд, — в капсуле ты о нём как раз думать не будешь. Ты будешь думать, сколько минут осталось и окупилось ли.
Роман почувствовал знакомое раздражение. Оно всегда появлялось в этих разговорах ровно в тот момент, когда собеседник оказывался прав, и было по природе своей не возражением, а признанием поражения, только громким.
— Это апгрейд, — сказал он упрямо. — Не для техники. Для души. Человеку дают больше часов, а что он с ними сделает, его дело.
— Апгрейд для души. — Альтер-эго произнесло это так аккуратно, будто брало чужую вещь двумя пальцами. — То есть подписка. Ты хочешь подписку на собственное существование, с помесячной оплатой и правом провайдера приостановить услугу. Роман, твой дед всю жизнь делает вещи без подписки именно потому, что подписка — это способ взять человека за горло вежливо. А ты собираешься оформить её на главное, что у тебя есть.
— Я собираюсь её украсть, а не оформить. Это принципиально другое.
— Это хуже. Оформивший хотя бы признаёт, что товар чужой. Крадущий признаёт то же самое, только молча.
Басы где-то на границе сна зашли на новый круг, и гитара опять ушла в сторону, как уходила она на этом треке всегда, с тем самым ленивым соскальзыванием, ради которого Роман его и держал в плейлисте. Он послушал её немного. Потом усмехнулся.
— Слушай, — сказал он. — Есть анекдот.
— Разумеется.
— Приходит клиент к консультанту. Жулику, понятно. И спрашивает: вы гарантируете, что сэкономите мне время? Тот отвечает: конечно, гарантирую. Я сразу заберу всё, что у вас есть, и вы перестанете об этом думать. Экономия времени — моя специализация.
Альтер-эго не засмеялось. Оно вообще никогда не смеялось, но Роман давно научился различать у него две степени несмеха, и эта была благосклонная.
— Хороший анекдот, — сказало оно. — Он про тебя.
— Он про них.
— Он про всякого, кто считает время имуществом. Стоит один раз назвать время имуществом, и дальше уже неважно, кто ты, продавец или вор. Вы оба согласились с главным.
Мрамор под ним едва слышно скрипнул. На коленях у альтер-эго вдруг оказался фолиант, тяжёлый, в потемневшей коже, из тех, которые Роман видел у деда в шкафу за стеклом и трогать которые ему разрешили только в девять лет, и то вымыв руки. Страницы открылись сами, в середине.
— «Всему своё время, и время всякой вещи под небом», — прочитало альтер-эго ровно, без выражения, как читают то, что знают наизусть и не нуждаются в подпорках голоса. — «Время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное».
— Это я слышал.
— Ты слышал, но не услышал. Там дальше есть ключ. Время не собственность. Оно не лежит в сейфе и не записано на твой лицевой счёт. Оно не лох-клиент, которого можно развести в подворотне. Оно идёт. В этом его ценность и в этом его странная справедливость: у нищего в твоём переулке ровно столько же часов в сутках, сколько у человека, который купил себе капсулу за миллионы. Ни больше, ни меньше.
— Вот именно, — сказал Роман. — Ровно столько же. Было. А теперь не ровно. Они научились разливать это по банкам и торговать вразвес, и я единственный во всём секторе, кому это кажется странным.
— Тебе кажется странным не это. — Альтер-эго закрыло фолиант, и звук вышел мягкий, пыльный. — Тебе кажется обидным, что разливают без тебя. Это разные чувства, и первое гораздо приличнее второго. Будь честен хотя бы здесь, здесь всё равно больше никого нет.
Роман молчал дольше, чем собирался.
— Ладно, — сказал он наконец. — Обидно. И что?
— И ничего. Обида — нормальная вещь, с ней можно жить. Нельзя жить с обидой, которая переоделась в справедливость и требует себе вентиляционную шахту.
За стеной прогрохотало что-то тяжёлое: то ли подвозили контейнер, то ли кто-то опять уронил створку у гаража, звук во сне был плоский и неопасный. Роман смотрел в потолок, разграфлённый светом проекции на неровные квадраты, и думал, что в этих квадратах есть что-то от схемы периметра, и что это, пожалуй, совпадение.
— Давид, — сказало альтер-эго.
— Что?
— Давид не пытался стать невидимым. У него была возможность: ночь, лагерь, спящая стража, и мальчишку никто не искал бы в темноте между палаток. Подойти к спящему великану и сделать дело тихо — это было самое разумное решение, и любой на бирже подёнщиков тебе его посоветует за полтокена. Он вышел днём. Перед всеми. С пятью камнями из ручья и без доспеха, потому что чужой доспех был велик и мешал двигаться.
— Мне всегда казалось, что это просто красиво рассказано.
— Это рассказано точно. Смысл не в праще и не в камне. Смысл в том, что он вышел навстречу своему времени, когда оно пришло. Не раньше, пока был мал и пас овец. И не позже, когда поздно было бы вообще. — Альтер-эго помолчало. — Сила не в том, чтобы обмануть время, Роман. Сила в том, чтобы не прозевать свою минуту, когда она наступит. А тот, кто все годы до неё провёл, выискивая обходные пути, обычно узнаёт о своей минуте только из новостей.
Роман поймал себя на том, что разжал кулак. Он и не заметил, когда сжал.
Он подумал про женщину в белом коридоре сектора Tesla, которая сегодня днём смотрела сквозь него ровно столько, сколько требовал протокол, и ни секундой дольше, и про человека в нейтральном костюме, у которого на столе лежала бумага. Бумагу нельзя разлить по капсулам. Бумага лежит и лежит, и её можно взять в руки через сто лет, и она будет говорить то же самое, что говорила вначале. Может быть, в этом и было всё дело, и Зона тут вообще ни при чём, просто она блестела ярче.
— Значит, я пока мал и пасу овец, — сказал он.
— Ты пока носишь сумку и делаешь это хорошо. Овцы были бы не в обиде.
— Утешил.
— Я не утешаю. Утешение — это когда человеку говорят, что всё и так неплохо. Я говорю тебе, что всё плохо, но лазать за этим в шахту не нужно, потому что на дне шахты оно будет плохо ещё и с переломом.
Роман засмеялся. В полусне смех вышел тихий, больше похожий на выдох, и шесть ореховых панелей у стены качнулись в такт, хотя качаться им было решительно не с чего.
Он посмотрел на них. Орех был старый, из разборки, дед привёз его в прошлом году и сказал, что такого больше не будет, потому что деревья такой выдержки теперь растут только в книгах. Панели прислонялись друг к другу уже четвёртый месяц и начинали потихоньку вести, он видел это по тому, как легла тень вдоль верхней кромки.
— Знаешь что, — сказал Роман. — Сначала я соберу шкаф.
— Разумно.
— Нет, подожди, я не всё сказал. Сначала шкаф. Потом я подумаю, что такого можно сделать, чтобы в эту их Зону меня позвали сами. Не как взломщика. Не как курьера, которого пускают до шлюза и держат спиной к стене. А как человека, без которого там что-то не работает.
Альтер-эго впервые за весь разговор сменило позу. Оно распрямилось, и тога на нём легла как-то иначе, менее торжественно и более по-человечески, будто это был не мрамор, а табуретка в мастерской.
— Вот это, — сказало оно, — уже похоже на мудрость. Хотя подозрительно похоже и на честолюбие.
— Я никому не обещал, что это разные вещи.
— Ещё лучше. Честолюбие, которое знает своё имя, не опасно. Оно делает мебель. — Альтер-эго наклонило голову. — Начни с малого. Со шкафа, с петли, с одной детали, которая будет держать через сто лет. Время никуда не денется. Снаружи — точно.
Роман хотел ответить, но ответ запоздал, как запаздывают во сне все ответы, и вместо него пришёл ещё один анекдот, всплывший сам, из подсобки, из чьего-то чужого голоса над жестяным столом.
— Последний, — сказал он. — Старый жулик учит молодого. Запомни, говорит, главное правило: удачное время — это когда все остальные думают, что сейчас неудачное. Молодой спрашивает: то есть когда все спят? Именно, отвечает старик. Но сегодня мы не пойдём. Почему, удивляется молодой. А потому, говорит старик, что сегодня я понял: удачное время — это когда ты вообще никуда не идёшь. Или я просто старая ленивая жопа.
На этот раз альтер-эго, кажется, улыбнулось. Углом рта, одним движением, которое могло быть и бликом проекции на несуществующем мраморе.
— Дед твой согласился бы со второй половиной, — сказало оно. — И соврал бы.
Оно свернуло фолиант под мышку, поднялось, и постамент под ним стал обыкновенным углом комнаты, где отстаёт штукатурка. В воздухе остался запах старой бумаги, сухой и чуть сладкий, какой стоит в дедовом шкафу за стеклом.
Проекция ещё мигала на потолке, расчерчивая его на неровные квадраты. Басы ушли совсем. Дождь шёл ровно, без усилия, как идёт работа, которую делают давно и умеют.
Роман подумал, что надо встать, выключить проекцию и поставить чайник, и что завтра утром первым делом он вынесет панели на свет и посмотрит, насколько их повело.
И заснул, так и не встав.
* * *
Мастерская вечных вещей
Сон у Романа начинался всегда одинаково, с запаха: канифоль, машинное масло и чуть подгоревшая изоляция, запах, которого нигде, кроме мастерской, не бывает, потому что нигде больше не паяют руками. Из этого запаха, как из тумана, поднимался город, который он помнил восемнадцатилетним, и это был тот же самый город, что за стеной сейчас, только тогда он казался больше.
К тому времени сингулярность уже лет двадцать как перестала быть поводом для споров. О ней не говорили, как не говорят о водопроводе. Сверхразумные системы вели климат над агломерациями, разводя дожди по расписанию, которое никто не утверждал голосованием; они же считали финансовые потоки, распределяли энергию, строили маршруты для всего, что двигалось по земле и над ней. Люди не замечали этого примерно так же, как не замечают собственного дыхания, пока оно ровное. Корпорации поделили между собой не страны, а функции: одна держала воздух, другая деньги, третья перемещение, и граница между ними проходила не по рекам, а по строчкам в пользовательских соглашениях, которые никто не читал, потому что читать их было бессмысленно: альтернативы всё равно не предлагалось.
Трансгуманизм в этом мире давно перестал быть философией и стал бытом, вроде отопления. У людей в висках стояли чипы с кредитным лимитом, в затылках разъёмы под рабочую смену, под кожей предплечья тонкие нити симбионтов, которые сообщали работодателю о давлении и усталости раньше, чем сам человек успевал понять, что устал. Молодые ставили себе это так же легко, как раньше прокалывали уши. Старики отказывались, и их считали чудаками. А некоторые отказывались не по старости, а потому что однажды посчитали в уме простую вещь: если корпорация умеет списывать деньги со счёта, то рано или поздно она научится списывать их прямо из подкорки, и спорить тогда будет не с кем, потому что спорить придётся с частью себя.
Роман тогда носил не нейрочип, а сумку.
Сумка была старая, брезентовая, с двумя кожаными ремнями. Она пахла кожей и дождём и вмещала больше, чем выглядела способной вместить, что курьеры считают главным достоинством в вещах и в людях. Формально он числился сотрудником «Логистик-Сити 3», и в накладных его называли исполнителем, а тех, кому он возил, клиентами, и оба слова ложились на бумагу одинаково гладко и одинаково мимо. Фактически он был проводником по трещинам: по тем местам, где одна зона кончалась, а другая ещё не начиналась, где сигнал ложился неровно, где камера висела, но давно смотрела в стену, и ни один алгоритм не брал на себя ответственность за эти сорок метров асфальта.
В восемнадцать лет он думал, что это временно. Что он поработает год, присмотрится и уйдёт в мастерскую к отцу и деду, как положено Волкову. Смешнее всего, что он действительно ушёл, но не перестал ездить, потому что к тому времени уже понял: сумка и верстак не спорят друг с другом, они просто две стороны одного дела.
Мастерская в те годы ещё держалась, хотя держалась, как держится старый дом в подмытом берегу, скорее упрямством, чем фундаментом. Три станка, из них один живой по-настоящему, второй живой через раз, третий разобранный на запчасти для первых двух; стеллаж с ящиками, подписанными от руки; и архив, главное богатство, четыре металлических шкафа с чертежами на бумаге и на плёнке, потому что бумагу нельзя удалить обновлением. На верхней полке за стеклом стояли лампы, настоящие, стеклянные, с нитью внутри, похожей на свернувшуюся во сне букву, и дед раз в месяц вынимал их, протирал и ставил обратно, бормоча свою вечную присказку:
— Лампа живёт дольше, чем их микросхема. Лампа честная. Она тебе прямо говорит, когда умирает: моргнула, потемнела, всё, спасибо. А микросхема сдохнет молча и ещё припишет, что ты сам виноват, потому что не продлил подписку.
Роман помнил, как дед при этом держал лампу двумя пальцами за цоколь, не касаясь стекла, и как в стекле отражалось окно и кусок серого неба над экранами. Помнил и то, что в мастерскую в те годы приходили редко. Вещь, которая живёт сто лет, в экономике, построенной на том, чтобы вещь жила полтора сезона, продаётся плохо: не потому, что люди не хотят, а потому, что люди считают деньги на этой неделе, а не на том веку. Волковы делали две, три вещи в год, и каждая уходила по цене, которую никто, кроме них, не считал справедливой.
Поэтому Роман возил посылки.
Не те, что шли по чистому маршруту с прогнозом доставки до секунды и с живым счётчиком у получателя. Чистые маршруты закрывали дроны и ролики; человек в этой схеме был дороже и медленнее. Человеку доставалось то, что не вписывалось в алгоритм, и именно оттуда, из этого остатка, Роман узнал про свой город больше, чем из любых сводок.
Он возил письма без адреса. Это звучало как анекдот, но в мире, где каждое сообщение проходило через три системы верификации и оседало в чьём-то архиве навсегда, бумажный конверт, который передают из рук в руки и получатель которого обозначен словами «тому, кто у третьей арки по средам», оказался единственным по-настоящему закрытым каналом связи. Он возил запчасти для устройств, снятых с поддержки двадцать лет назад: конденсаторы, шестерни, стеклянные предохранители в коробочках из-под чая. Он возил лекарства, которые нельзя было заказать через корпоративный маркетплейс, потому что маркетплейс считал, что человеку с таким рейтингом и таким возрастом этот препарат экономически нецелесообразен; формулировка была вежливой, вроде «не рекомендовано вашим профилем», и под ней не стояло ни одной подписи, которую можно было бы спросить.
За такие доставки платили по-разному. Иногда монетой корпоративной зоны, иногда токенами серой полосы, иногда банкой варенья, и однажды, он помнил это отчётливо, старым напильником с деревянной ручкой, который оказался лучше всех напильников в мастерской и живёт там до сих пор.
Серая полоса начиналась сразу за шумопоглощающими экранами. Экраны поставили не ради тишины внутри, а ради тишины снаружи: чтобы в соседней зоне не слышали, как здесь живут. Из-за них воздух в полосе всегда стоял чуть плотнее и глуше, как в комнате с коврами; шаги звучали ближе к телу, и собственный кашель возвращался к тебе через полсекунды, отражённый от бетона. Запах был свой, узнаваемый за квартал: мокрая зола, пережаренное масло с уличных кухонь, холодное железо гаражей. Зимой там держалось на полтора градуса холоднее, потому что климатические контуры заканчивались вместе с лицензией; летом, наоборот, на три теплее, и это были те самые три градуса, в которые старики укладывались умирать тихо и незаметно для статистики.
И вот чем дальше Роман заезжал в эту полосу, тем яснее становилась одна простая вещь, которую он потом много раз пытался объяснить людям из чистых зон и ни разу не объяснил.
Здесь не ждали помощи от системы.
Не потому, что были гордыми, и не потому, что были бунтарями: бунтовать было не с кем, протокол не оскорбляется. Просто все давно сосчитали. Социальный модуль приедет через сорок минут, задаст двенадцать вопросов и закроет обращение, потому что человек с базовым статусом не проходит по порогу приоритета. Диспетчер ответит шаблоном. Ремонтная служба не выедет за периметр лицензии, и это будет законно, и в этом даже не будет злого умысла, что хуже всего: злой умысел можно обжаловать, а отсутствие строки в регламенте обжаловать нельзя.
Поэтому здесь ждали другого. Ждали, чтобы кто-то просто не прошёл мимо.
Он понял это не сразу и не словами. Понял по тому, как на него смотрели из окон первых этажей, когда он шёл по двору с сумкой: не настороженно, а внимательно, как смотрят на редкую птицу, которая, может быть, сядет. По тому, как мальчишки на скамейке переставали врать друг другу и начинали кивать, потому что он однажды нашёл им кота, которого никакая нейросеть искать не стала, зато предложила план оптимизации популяции домашних животных в квартале. По тому, как женщина с четвёртого этажа каждый раз выносила ему чай в железной кружке, хотя он носил посылки не ей, а соседке, и чай был плохой, и кружка обжигала пальцы, и он пил.
Восемнадцатилетний Роман стоял в этом дворе, поправлял ремень на плече и думал, что ничего особенного не делает: ну принёс, ну починил, ну постоял три минуты и выслушал. Он честно не видел в этом никакого поступка. В каком-то смысле он был прав, и в этом и заключался весь фокус: там, где девяносто процентов мира было автоматизировано до блеска, три минуты человеческого внимания стали дефицитным ресурсом, которого ни одна корпорация не могла произвести, потому что его нельзя было ни оцифровать, ни продать по подписке, ни отключить за неуплату.
Он помнил вечер, когда вернулся с маршрута насквозь мокрый, свалил сумку на верстак, и дед, не поднимая головы от платы, сказал в свою лупу:
— Сумку не на чертежи.
А потом всё-таки поднял голову, посмотрел на него поверх линзы и добавил тише, почти ворчливо, как говорил всё важное:
— Ты сегодня где задержался? Маршрут у тебя короткий, я смотрел.
— У бабки замок заклинило, — соврал тогда Роман, потому что было стыдно объяснять, что просто сидел на лестнице с человеком, у которого умерла жена, и молчал вместе с ним, пока тот не начал говорить сам.
Дед кивнул так, будто услышал правду, а не ответ, и вернулся к плате. Паяльник шипел, канифоль пахла хвоей и чем-то сладким, за окном шёл дождь, расписанный на эту ночь чьим-то алгоритмом, и в его ровном, честно отработанном шуме не было ни капли случайности.
Вот это Роман и видел во сне: не события, а свет в мастерской, низкий и жёлтый, от лампы, которая переживёт всех присутствующих, и собственную тень, слишком длинную для восемнадцати лет, лежащую через весь пол до самого порога.
Он спал, подтянув колено, не укрывшись, и дождь за стеной каморки шёл всё так же ровно, не спеша, с той уверенной бесконечностью, с какой работают вещи, сделанные надолго.
* * *
Предчувствие призвания
Дверь у Людмилы Чеславовны была старая, деревянная, с облезшей краской цвета варёной сгущёнки, и на ней висела новая панель — белая, гладкая, пахнущая заводским пластиком так сильно, что запах чувствовался с лестничной площадки этажом ниже. Роман поднимался и ещё с поворота услышал, как панель вежливо повторяет одну и ту же фразу, и как Людмила Чеславовна ей отвечает.
— Да хоть ты тресни, — говорила она панели. — Хоть ты тресни, родимая.
Она стояла в своём летнем виде: пальто, вязаная шапка, под пальто ещё что-то слоистое, из чего торчал ворот кофты, и мужские ботинки сорок третьего размера, в которых её ступни жили просторно, как две мыши в чужом сапоге. Вокруг неё на площадке стояли пакеты — четыре, большие, набитые так, что ручки вытянулись в нитки. Жара в подъезде была плотная, лестничное окно не открывали с прошлого века, но Людмила Чеславовна не потела. Роман подозревал, что за сто сорок восемь лет организм просто выучил, что потеть бессмысленно.
— Здравствуйте, Людмила Чеславовна.
— А, сынок. — Она повернулась и улыбнулась во весь рот, в котором снизу стоял один зуб, одинокий и очень уверенный в себе. — Вот, обновили меня. Бесплатно.
Панель сказала ровным женским голосом, из тех, что собирают по кусочкам из двух тысяч часов записи:
— Биометрический шаблон признан устаревшим. Для доступа подтвердите личность через корпоративный аккаунт.
— Приложите палец ещё раз, — сказал Роман.
Она приложила. Палец у неё был сухой, в мелких продольных бороздках, как подсохшая глина; панель подумала секунду и выдала то же самое, слово в слово, с той же интонацией, с какой говорила в первый раз и будет говорить в тысячный.
— Она меня хоронит, — сказала Людмила Чеславовна почти весело. — Я ей палец, а она мне: вы, мамаша, по нашим расчётам давно померли. Вы, говорит, статистическая невозможность.
— Аккаунт у вас есть?
— Был. В пятьдесят третьем. Я тогда на окладе сидела, архитектором, последняя штатная в секторе, представь себе: сорок человек в отделе, а на окладе я одна, остальные все на подряде. Потом отдел закрыли, оклад закрыли, аккаунт мой тоже закрыли, потому что неактивный. — Она пошевелила пакеты ногой, устраивая их поудобнее. — Я тогда даже обрадовалась. Думала, отвяжутся.
Роман присел на корточки перед панелью. Корпус был посажен на четыре самореза прямо в старую дверную филёнку, криво, с перекосом в полтора миллиметра — видно, ставил автомат, которому дали допуск на кривизну и который честно его выбрал весь. Снизу выходил шлейф в гофре, уходил в просверленное отверстие, и из отверстия торчала древесная крошка: никто не удосужился смахнуть.
Он подцепил крышку ногтем. Крышка не поддалась.
— Я уже пробовала, — сказала Людмила Чеславовна сверху. — Она на защёлках изнутри. Я хотела ножом, да подумала: сломаю — потом мне же и выставят счёт за порчу подарка.
Это было точное слово — «подарок». Роман достал из кармана плоский мультитул, поддел кромку, нашёл язычок защёлки и отжал. Крышка снялась неохотно, с пластмассовым хрустом, и под ней оказалось ровно то, что он и думал: плата размером с ладонь, модуль связи, и ни одной контактной площадки, к которой можно было бы прицепиться. Всё под лаком. Всё в литом корпусе. Сервисного разъёма не было вовсе — вместо него квадратик с надписью «не вскрывать, гарантия 36 мес.».
Он попробовал всё равно: подал на модуль помеху со своего коммуникатора, старым курьерским приёмом, которым сбивают синхронизацию у сканеров на складах. Панель моргнула, пересчитала себя и сказала голосом с той же интонацией:
— Биометрический шаблон признан устаревшим.
— Ну, — сказал Роман.
— Ну, — согласилась Людмила Чеславовна.
Он сел на верхнюю ступеньку, прислонившись спиной к перилам, и честно подумал минуту. Взломать её он не мог. Это не было поражением самолюбия — он просто знал границу своих рук: он умел обходить машины, которые ищут не того человека, и не умел обходить машины, которые нашли нужного и отказались его признавать. Тут не было щели. Тут была стена, которую поставили поверх двери, а дверь — вот она, стоит на петлях сорокового года, деревянная, живая, и в ней внизу механический замок, в который Людмила Чеславовна сорок лет вставляла свой ключ.
Ключ у неё был. Она показала: обычный, зубчатый, потёртый до серебряного блеска.
— Он не проворачивается, — сказала она. — Они когда ставили, внутрь что-то вкрутили. Блокиратор.
Роман заглянул в личину. Внутри, за сувальдами, сидела вставка — дешёвая, с одним косым упором; её ставят в двадцать секунд, чтобы «умный» замок считался основным, а старый превратился в декорацию.
И вот тут он вспомнил.
В мастерской, в третьем ящике слева от верстака, под коробкой с корпусами для ламповых цоколей, лежала тряпица. В тряпице — связка из девяти стальных заготовок на кольце, тяжёлая, холодная даже в июле, с бороздками, снятыми вручную, с мелкими царапинами от напильника, которые дед так и не зашлифовал. Мастер-ключ. Не отмычка — именно мастер-ключ: набор под старые сувальдные системы, из тех, что делали до того, как механику объявили устаревшей, и под которые до сих пор стояло полрайона.
Дед держал его «на всякий случай» и на вопросы о происхождении отвечал неохотно.
Подарил его Сергей Жигунов. Тогда — просто Серёга из Малиновки, домушник, худой, с вечно виноватыми глазами и руками хирурга; человек, про которого весь околоток знал всё и никто не говорил ничего. У Серёги было дело, деликатное настолько, что дед до сих пор о нём молчал, и дед в этом деле помог. Чем именно, Роман не знал; знал только, что через неделю после этого Серёга пришёл в мастерскую, положил на верстак свёрток и сказал: «Дмитрий Алексеевич, мне это больше не понадобится. А вам — может». И ушёл.
— Я сейчас, — сказал Роман и встал. — Полчаса.
— Да ты не беги, — сказала Людмила Чеславовна. — Я постою. Мне стоять не привыкать, я всю жизнь на объектах простояла.
Он сбегал. Ключи лежали там, где и должны были, и тряпица пахла машинным маслом и той особенной пылью, которая бывает только в ящиках, куда не заглядывают.
Дед не спросил зачем. Посмотрел поверх лупы на связку в его руке, потом на него, и сказал:
— Третий справа не насилуй. Он хлипкий, я его так и не переделал.
Обратно Роман шёл быстрым шагом, и всю дорогу в голове крутилось: а если не подойдёт. Подъезды разные, замки разные, вставка может сидеть глубже, чем он думает. Он не стал бы врать Людмиле Чеславовне заранее, поэтому и не обещал ничего, кроме «полчаса».
На площадке ничего не изменилось. Она стояла там же, и панель всё так же сообщала о своей правоте в пустоту.
Роман опустился на колено, выбрал второй ключ — короткий, с тремя широкими бородками, — и вставил. Пошёл туго. Он чуть подал вверх, нашёл, где упирается, и понял: вставка неглубокая, жмёт на третью сувальду. Второй ключ её не возьмёт. Он вынул, взял четвёртый.
Четвёртый вошёл легче, но провернулся на четверть и встал.
— Не торопись, — сказала над ним Людмила Чеславовна. Не «получится», не «ну что там», а именно это.
Он не торопился. Подал ключ на полмиллиметра назад, снял нагрузку, довёл снова. В личине щёлкнуло, мелко и сухо, как будто кто-то внутри двери наконец согласился. Ключ пошёл дальше, тяжело, через скрип металла по металлу — и провернулся на полный оборот.
Язычок вышел. Дверь сдвинулась от собственного веса на сантиметр, и из квартиры потянуло прохладой, нафталином, сухими травами и чем-то неуловимо старым, домашним, не имеющим названия.
Панель на двери сказала, совершенно не изменившись в голосе:
— Биометрический шаблон признан устаревшим.
— Да помолчи ты, — сказал Роман ей, впервые за всё время.
Людмила Чеславовна наклонилась, подхватила два пакета — сразу двумя полусогнутыми руками, как носила всегда, прижимая к животу, — и внесла их в прихожую. Поставила. Вернулась за остальными. Он подал ей третий и четвёртый, и она взяла, и только после этого выпрямилась и посмотрела на него.
— Спасибо, сынок.
Он хотел сказать что-нибудь вроде «да ерунда», но она продолжила, глядя не на него, а на свою дверь, на белую панель, на облезшую сгущёнку краски:
— Тут ведь главное не скорость, а чтобы дверь открывалась.
Сказала тихо и без всякой многозначительности, как говорят вещи, которые для них самих очевидны. Роман кивнул и зачем-то запомнил это навсегда — не слова даже, а то, как у неё при этом дрогнул подбородок и как она сразу после отвернулась и пошла разбирать пакеты, потому что в пакетах было что-то, что не ждёт.
Он оставил ей четвёртый ключ. Сказал: вставка теперь не держит, но если опять закапризничает, попробуйте этот, только мягко, без силы. Она спрятала его в карман пальто, не глядя, тем движением, каким прячут важное, чтобы потом долго искать.
***
Бабушка, правнук и чипированные тараканы
Он собрался уходить, но Людмила Чеславовна, войдя в прихожую, обернулась:
— Ты чай будешь? Я не приглашаю, я спрашиваю. Если будешь — заходи, если не будешь — тоже заходи, я тебя всё равно не отпущу, пакеты тяжёлые, совесть замучает.
Он вошёл. Прихожая была узкая, тёмная, оклеенная обоями, которые в Древнем Времени называли «под цветение сирени», а теперь не называли никак, потому что таких обоев больше не делали. В глубине, из комнаты, доносился сухой стрекочущий звук — как будто кто-то очень маленький и очень деловой переставлял мебель.
Людмила Чеславовна поставила пакеты, сняла пальто — и достала из чулана пылесос. Старинный, из тех, что в Древнем Времени гордо называли «вертикальными»: корпус цвета крепи ракеты из серебристого пластика, гофрированный шланг, свёрнутый кольцом, и на рукояти кнопка, которая вжималась с усилием, как педаль. Пылесос этот пережил три ремонта и один Распад; мотор у него ревел так, что в соседней квартире выключали телевизор из уважения к старшему.
— Раз уж ты тут, — сказала она, разматывая шланг, — постой-ка, я тут по-быстрому. Хоть при свидетеле уберусь, авось не совру.
Она ткнула кнопу. Пылесос взревел — и из-под дивана, из щелей плинтуса, из вентиляции повалило то, чего в её плане уборки не было.
Тараканы.
Не обычные. Чипированные. Роман знал про них ровно столько, сколько знал весь квартал: лет двадцать назад какие-то конторы завозили их для «мониторинга помещений» — размером с палец, с панцирем из тёмного пластика, с усами-антеннами, самозаряжающийся от тепла батарей, живущий в щелях. Потом конторы не стало, а тараканы остались: единственная корпоративная собственность, которая умела выживать сама. Дети квартала ловили их — приманкой служил тёплый чай — и перепаивали: стирался канал, ставился свой приёмник, «монитор помещений» становился игрушкой. Живая ирония была в том, что корпоративный чип так и оставался в панцире под самодельным — как вставка в сувальдном замке, только наоборот: тут под чужим стояло своё.
В комнате они шли сплошной волной — по вытертому ковру, по спинке дивана, вдоль плинтуса, десятка три, и все, почуяв вибрацию, разворачивались в одну сторону. К ревущему пылесосу. Стая вела себя не как живность и не как мусор — она вела себя как подразделение, получившее команду «сбор».
— Ой, — сказала Людмила Чеславовна.
Пылесос она прижала к груди, как щит, и отступила на шаг — пятка в пятку к комоду. Лицо у неё было такое, какого Роман у неё не видел никогда: не старческий испуг, а полный, настоящий, из детства, — рот открыт, глаза круглые, одна рука с пылесосом выставлена вперёд струёй, как брандспойт, вторая шарила по комоду, ища, чем прикрыться.
— Кеша! — крикнула она. — КЕША! Что это у нас по полу?!
В дверях комнаты стоял мальчик лет восьми — правнук, Иннокентий, Кеша, — скрестив ноги уже не успел: он стоял, босый, в белой майке, с самодельным пультом в руках: плоская коробочка от старого приёмника, стики от детского конструктора, антенна из спицы. Он смотрел на бабушку с выражением человека, который застаёт катастрофу в чужом исполнении.
— Это учебные, — сказал он. — Они не кусаются. Они маневренные. — Чего маневренные?! — Людмила Чеславовна навела пылесос на ближайшего таракана, и тот — чётко, строевым шагом — отошёл в сторону. — Они от струи уходят. Я их учу. Они пока плохо учатся.
Таркан у ковра тем временем пересёк дорожку, дотянулся усами до гофрошланга и — Роман сначала не поверил — пополз по шлангу вверх, к рукояти, как по маршруту, знакомому с прошлого раза.
— Он шланг любит, — пояснил Кеша. — Он думает, это дорога. Я ему не сказал, что это дорога, он сам придумал.
Людмила Чеславовна посмотрела на таракана, поднявшегося по шлангу ей в ладонь, потом на внука, потом на Романа — и у неё вышло изо рта то, что она обычно говорила панелям:
— Да хоть ты тресни.
Тут она выключила пылесос. Тишина упала такая, что стало слышно, как царапают лапками по линолеуму три десятка самозаряжающихся машин. Стая, лишившись команды, построилась в ту самую фигуру, которую Кеша называл кругом, — и замерла, ожидая следующего учебного задания.
— Так, — сказала Людмила Чеславовна, переводя дух. — Разберёмся по-семейному. Кеша, собери войско. Выключи им… что ты им там выключаешь.
— Это они сами, — сказал Кеша. — Они ждут, пока я скажу.
— Скажи.
Он повернул стик на пульте — и стая, как по команде на параде, развернулась и ушла в вентиляцию одна за другой, строем, последним шёл пятый — весь в царапинах, с криво перепаянным приёмником. Перед уходом он сделал полшага к пылесосу — к шлангу, к своей «дороге», — но вспомнил, видимо, о регламенте, и ушёл со всеми.
Людмила Чеславовна поставила пылесос к стене. Постояла. Потом сказала — тихо, уже не про тараканов, а про жизнь:
— Сорок лет я живу без тараканов. Их вывели в семьдесят каком-то году, я ещё молодая была, дустом. А теперь они по команде ходят. Прогресс, сынок, — она кивнула на пульт в руке правнука, — он ведь никуда не девается. Он просто меняет хозяина.
Кеша повесил пульт на гвоздик у двери — там уже висели ключи, — и добавил то, что Роман потом ещё долго вспоминал как одну из самых умиротворяющих формул этого мира:
— Они не боятся лампы. Я их месяц учил. Бабушка боится, а они — нет. Значит, я хорошо учу.
Чай был готов раньше, чем улеглась пыль.
Слух пошёл раньше, чем он успел спуститься во двор.
Сначала его окликнули с лавочки у второго подъезда — две женщины, которые до этого три месяца смотрели на него как на мебель. У одной сын потерял ключ-чип от сарая, а сарай нужен был вчера. Потом, через два дня, во двор вышел человек с обломком бытового модуля связи в руках и держал его перед собой на вытянутых руках, как держат больную птицу: модуль официально считался утилизированным, система сняла его с обслуживания, а внутри остались голосовые сообщения, двести сорок штук, от жены, которой больше не было. Роман отнёс модуль деду, и дед три вечера сидел над ним с лупой, ругался на китайскую пайку, и на четвёртый вечер модуль заговорил.
Потом был кот. Кот был рыжий, тощий и назывался Полковник, и пропал он в четверг. Нейросеть квартального сервиса, к которой обратились хозяева, выдала за восемь секунд развёрнутый ответ: найти животное технически невозможно, рекомендуется принять участие в программе оптимизации популяции домашних животных сектора, вот ссылка, вот три тарифа, базовый бесплатный. Роман искал Полковника два вечера и нашёл в подвале шестого дома, за трубой, оглохшего от страха и злого, как налоговая.
А потом к нему стали подходить просто так. Это было самое странное и самое утомительное. Мужик с первого этажа останавливал его в арке и десять минут рассказывал, как в шестьдесят восьмом работал на монтаже энергоузла и как у них бригадир однажды выпил стакан растворителя и ничего ему не сделалось. Девочка лет двенадцати спросила, правда ли, что раньше книги были из бумаги, и если правда, то где взять одну, хоть какую. Старик с палкой, у которого бот техподдержки трижды закрыл обращение с пометкой «вопрос решён, пользователь удовлетворён», сел с ним на ступеньку и сказал: «Ты только не отвечай ничего. Ты просто посиди».
Роман сидел. Ему было восемнадцать, он не понимал, почему это его работа, и смутно догадывался, что это не работа вовсе.
Вечером он шёл через двор с пустой сумкой, и из окна первого этажа женщина с четвёртого — она к тому времени уже переехала на первый — вынесла ему чай в железной кружке. Чай был плохой. Кружка обжигала пальцы.
Он пил.
* * *
Дед
Мастерская дышала теплом снизу, от пола: дед с осени топил не воздух, а бетон, пропуская горячую воду по трубе, уложенной ещё при прадеде под стяжку, и оттого в боксе всегда пахло не печкой, а нагретым камнем, как в бане перед тем, как плеснут на камни. Роман спустился по трём ступенькам, толкнул плечом дверь, которая не открывалась иначе, и остановился в тамбуре, чтобы глаза привыкли. Над верстаком горела лампа в самодельном абажуре из эмалированной миски, и свет от неё лежал на столешнице ровным жёлтым кругом, как чай в блюдце. За кругом света начиналась темнота со станками, и в этой темноте тихо, на одной ноте, гудел трансформатор.
Пальцы у Романа ещё помнили железную кружку.
Дед сидел боком к столу, в той своей позе, которую Роман знал лучше, чем собственное отражение: левое плечо выше правого, локти на весу, спина не касается спинки. Перед ним на тряпке лежал разобранный узел — подшипник, две шайбы, стальная втулка со свежей проточкой, и дед правил эту втулку по оселку, водя ею короткими движениями, будто брил. Железо шипело по камню. Запах стоял слоями: внизу масло и стружка, посередине канифоль с паяльной станции, а сверху, под самым потолком, тянуло пылью от шлифовки, той, что потом неделю сидит в горле.
— Пришёл, — сказал дед, не оборачиваясь. — Чай пил.
— Пил.
— Плохой?
— Плохой.
— Значит, у Галины Петровны. У неё заварка с две тысячи девяностого, она её экономит. — Дед поднял втулку к свету, посмотрел на кромку, остался недоволен и вернул на камень. — Ты туда больше не ходи голодный. Она тебя кормить начнёт, а ей нечем.
Роман снял сумку и положил её на край верстака, в пустое место между тисками и жестяной банкой с мелким крепежом. Сумка легла тяжело, хотя была пустая: ремни за день набирали в себя всё подряд, влагу, пыль, запах чужих подъездов. Он хотел сесть, но сел не сразу, потому что в мастерской нельзя садиться на ящик, не посмотрев, что там лежит сверху.
Дед отложил оселок, вытер пальцы о штанину и наконец повернулся. Лицо у него было такое, какое бывает к концу дня у человека, который весь день смотрел в одну точку с увеличением: глаза красные по краям, а взгляд при этом слишком точный, он цепляется за всё подряд и не умеет отцепиться.
Взгляд зацепился за сумку.
— Ты всё ещё её носишь?
— Ага, — сказал Роман и улыбнулся, потому что устал. — Она крепкая. И в неё много влезает.
— Крепкая, — повторил дед и протянул руку, подтянул сумку к себе за ремень, перевернул, нашёл шов на дне. Пощупал. — Тут простёжка разошлась на палец. Ещё месяц, и у тебя посылки пойдут по тротуару. Снимешь, я прошью.
— Да нормально всё.
— Нормально — это когда прошито. — Дед отпустил сумку, но не отвернулся. — Я тебя почему спрашиваю. Ей девятнадцать лет. Я её шил, когда тебя не было. Из брезента с того ангара, что сносили за Малиновкой, помнишь, ты маленький ходил смотреть, как кран работает. За девятнадцать лет у тебя сменилось, сколько, три модуля связи? Четыре?
— Пять.
— Пять, — согласился дед без всякого торжества, как бухгалтер, который просто сошёлся с ведомостью. — И каждый из них был умнее этой сумки в миллион раз. И каждый умер раньше.
Он сказал это и опять взялся за втулку, и в этом было самое дедово: не держать паузу после сильного места. Паузу держат те, кто продаёт. Дед не продавал.
Роман сел наконец на ящик, подвинув с него коробку с реле. Под потолком щёлкнуло, лампа моргнула и выровнялась. Где-то за стеной, в соседнем боксе, капала вода, ровно, с интервалом в две секунды, и Роман поймал себя на том, что считает капли, как считал в детстве, засыпая здесь на свёрнутых чехлах.
— Деда, — сказал он. — Тебе не надоело?
— Что?
— Ну это. Втулка. Одна втулка весь вечер. Там, — он мотнул головой наверх, в сторону города, — такую за восемь секунд печатают. Сто штук в минуту.
— Печатают, — не стал спорить дед. — И через полгода она у них плывёт по размеру, потому что порошок дешевле на три процента, а на три процента, Рома, можно поставить начальнику цеха новую кухню. — Он опять поднял втулку к свету. — Знаешь, в чём у них вся наука? Не в том, чтобы сделать хорошо. Это как раз просто. В том, чтобы сделать ровно настолько плохо, чтобы ты не пожаловался, но вернулся.
— Это ты сейчас про что?
— Про всё. — Дед хмыкнул. — Про всё, сынок, на что ты за последний месяц тратил время. Про замок Людмилы Чеславовны, про модуль с голосами, про кота даже. Кот, правда, не их вина. Кот — это судьба.
Роман засмеялся, коротко, в нос.
Дед поставил втулку на тряпку, аккуратно, донышком, и впервые за вечер отодвинулся от стола вместе с табуретом, так что оказался на краю жёлтого круга, наполовину в свете, наполовину в темноте.
— Я тебе вот что скажу, раз уж ты сегодня усталый и слушаешь, — проговорил он. — Ты у нас растёшь быстрым. Это хорошо, пока ноги носят. Но в нашем деле скорость не главная. И эти их алгоритмы, которые считают, за сколько минут ты добежал и на сколько секунд отклонился от маршрута, тоже не главное. Главное одно: чтобы вещь работала. Чтобы человек мог на неё опереться и не думать о ней. Понимаешь? Хорошая вещь — это та, о которой не вспоминаешь. Ты про эту сумку когда последний раз думал?
— Сегодня. Когда ты про шов сказал.
— Вот. Девятнадцать лет не думал. Это и есть вся наша работа. Мы не вещи делаем, мы людям голову освобождаем. А они, — дед опять мотнул подбородком вверх, — наоборот. Им надо, чтобы ты про их вещь думал каждый день. Чтобы подписку продлял, чтобы обновление ставил, чтобы батарейку менял, чтобы, не дай Бог, не забыл, кто у тебя хозяин. У них вещь не служит. Она тебя пасёт.
В тишине опять капнуло за стеной.
Роман сидел, глядя на свои ботинки, и чувствовал, как внутри поднимается то, что он таскал в себе уже недели три и всё не мог выговорить, потому что вслух оно звучало либо глупо, либо нагло, а он не любил ни того, ни другого.
— Деда.
— М-м.
— А почему мы по одной?
Дед не переспросил. Он просто ждал.
— Ну вот ты сделал втулку, — Роман кивнул на тряпку. — Хорошую. Она простоит сорок лет. Одна. Завтра ты сделаешь ещё одну. За год у нас выходит что, два приёмника, стул, два десятка узлов, сумка, если кому повезёт. И всё. И получается, что человек может опереться на нашу вещь, только если он нас лично знает, живёт в двух кварталах и у него нашлось чем заплатить. А остальные… остальные берут их дрянь и потом каждое утро думают, не сдохнет ли она сегодня.
Он поднял голову.
— А что, если не по одной? Не две штуки в год, а так, чтобы хватило. Чтобы человек пришёл за лампой, и лампа была. Чтобы он знал: это не на сезон. Это на годы. Чтобы снова можно было доверять тому, что держишь в руках. Не нам доверять, а вещи. Нас-то он не знает.
Он сказал и сразу пожалел, потому что получилось громче, чем хотел, и в мастерской, где обычно говорят вполголоса над мелкой работой, громкость всегда звучит как хвастовство.
Дед молчал.
Потом он сделал то, чего Роман не видел, может быть, с похорон бабушки: улыбнулся по-настоящему. Не одним углом рта, как он улыбался на анекдоты и на новости, а всем лицом, отчего морщины у глаз сложились в другой рисунок, незнакомый, и стало видно, что человеку, который сидит напротив, когда-то было двадцать.
— Ишь ты, — сказал дед.
Он встал, прошёл в темноту и вернулся с латунной коробкой, поставил её на верстак, в самый край света. Это был корпус часов, без стекла, без стрелок и без циферблата, с потемневшей патиной по рёбрам, и внутри у него тикало. Роман знал эту вещь всю жизнь и всю жизнь считал её дедовой блажью.
— Вот тебе ответ, — сказал дед. — Ход идёт. Циферблата нет. Почему нет?
— Не сделал.
— Не сделал, — кивнул дед. — Потому что циферблат — это последнее. Сначала ход. Ты сейчас мне принёс красивый циферблат: все люди, доверие, годы, хватило бы на всех. Хорошая цифирь, я такую сам в сорок лет рисовал. А ход где?
Роман открыл рот и закрыл.
— Вот и я о том. — Дед сел обратно, и табурет под ним скрипнул на одной ноте. — Слушай сюда. Начинать будем с малого, иначе никак. Не с завода. Завод — это они, им и оставь. Начнём с одной детали. Выбираем одну штуку, которая нужна всем и которую у них делают хуже всего. Потом делаем её так, чтобы она была лучше ихней в десять раз, а стоила вдвое. Потом учим делать её не только меня. Потом считаем, сколько народу на неё оперлось. Вот тебе весь план, других планов не бывает.
— Какую деталь?
— Ты мне скажи, ты по городу бегаешь. — Дед пожал плечами. — Я бы с твоей сумки и начал. Двести курьеров по сектору, у всех рвётся дно на четвёртый месяц, потому что ткань с подпиской на водоотталкивание, и как подписка кончилась, она пьёт воду, как губка. Сшей им такую, чтобы девятнадцать лет. Они тебе потом за это полгорода принесут на спине.
— Сумка — это несерьёзно.
— Сумка — это ровно столько серьёзно, сколько ты на ней вырастешь. — Дед поднял палец. — А второе я тебе сам назову, ты его ещё не видишь. Экзоскелет.
Роман поднял брови.
— Чего ты глаза делаешь? Людмиле Чеславовне сто сорок восемь. Она пакеты таскает в полусогнутых руках, потому что разогнуть их уже не может. Их корпоративные ходилки стоят как полдома, а главное, они её слушают через их же сеть. То есть у бабки ноги принадлежат не бабке. Сделай ей раму. Простую, на тросах, без единого радиомодуля. Чтобы она села, затянула два ремня и встала. И чтоб чинилась ключом на тринадцать.
— А таких бабок в секторе…
— Тысяч сорок, — спокойно сказал дед. — И это не рынок, Рома. Это народ.
Он снова взял втулку и поднёс к свету, и было непонятно, смотрит он на кромку или просто занимает руки.
— Я тебе анекдот расскажу, а ты думай. Приходит человек в клинику: доктор, сердце барахлит. Доктор смотрит в карту и говорит: модель снята с поддержки, срок службы вышел. Человек: а что делать? А доктор: ну, дышите осторожнее. Или оформляйте подписку «Пульс плюс», первый месяц бесплатно.
Роман фыркнул.
— Смешно?
— Смешно.
— Вот и мне смешно. А теперь представь, что это не анекдот, а твоя Людмила Чеславовна у двери со своим замком. — Дед положил втулку. — Я к чему. Воевать с ними не надо. Это я тебе как человек говорю, который видел, чем кончается, когда начинают воевать. Их не перестреляешь и не переспоришь, у них и пушек больше, и говорят они красивее. Другое надо. Надо, чтобы рядом с их миром стоял наш. Маленький. Чтобы человек мог в него зайти и выдохнуть. Чтобы в нём слово «клиент» никого не обижало, потому что никаких клиентов нет, а есть Галина Петровна с плохой заваркой и Витька с его железками. У них там всё посчитано и ничего не держится. А у нас не посчитано, зато держится. Понимаешь разницу?
И Роман вдруг понял, что да. Понял не головой, а тем местом под рёбрами, где обычно сидит страх перед большими вещами: он не собирается ничего ломать. Ломать неинтересно и не его. Он будет строить рядом. Тихо, медленно, с одной детали, с одного шва, с одного человека, которому вовремя открыли дверь. И если это получится, то однажды окажется, что рядом с их блестящим, подписанным, просроченным миром стоит другой, в котором вещи служат, люди помогают, а слово стоит чего-то само по себе, без верификации.
— Деда, — сказал он тихо. — А нам хватит жизни?
— Мне нет, — ответил дед без паузы. — Цицерон, между прочим, про это хорошо писал: старик сажает дерево не для того, чтобы под ним сидеть. Он сажает, потому что иначе сад кончится. Вон он у меня на полке лежит, бумажный, возьмёшь потом, почитаешь, там и про дружбу есть, тебе рано, но пригодится.
Он подтянул к себе сумку, перевернул дном вверх и стал шарить в банке с крепежом, выискивая иглу.
— Снимай давай. Прошью, пока ты тут сидишь и умные мысли думаешь.
Роман наклонился расстегнуть ремень и в этот момент услышал.
Снаружи, со стороны переулка, где старые гаражи упирались в глухой забор, кто-то крикнул. Крик был короткий и живой, без той металлической ровности, с какой орут динамики оповещения, и оттого вошёл в уши как гвоздь. В нём был человек, и человеку было страшно.
Игла звякнула о банку. Дед поднял голову.
Роман уже был на ногах.
* * *
Стычка с ГомоСеками
Сумка ударилась о стену плашмя, ремень хлестнул по бетону, и Роман уже был в дверном проёме, а потом в переулке, где воздух сразу стал другим: холоднее, с запахом мокрого шлака, старого масла из гаражных ям и той кислой пыли, которой тянет от бетона после дождя. Под ногами хрустело стекло. Он бежал на звук, хотя звука больше не было, только короткое металлическое шарканье где-то за поворотом, ровное, без сбоев, ни на что человеческое не похожее.
Он свернул в тупик и встал.
Там, где гаражи упирались в глухой забор корпоративной зоны, стояли двое. Не люди. Серо-матовые, без единой лишней линии, с той аккуратностью, которую не делают руками: корпус как литой, плечевые сочленения утоплены, колени чуть назад, как у крупной птицы. Модели ГомоСек-7 (расшифровка аббревиатуры — Группа Особого Мониторинга, Сектор 7). Роман знал про них только то, что рассказывал дед, и знал про слово в названии то, чего уже не знал никто: дед объяснял, посмеиваясь и косясь в сторону, что раньше это слово означало совсем другое и что его когда-то выжгли из языка целым параграфом кодекса, а потом корпорация взяла и пришила обратно к железке, и теперь никому не смешно, потому что никто не помнит.
Один из них прижимал Витю Белокрылова предплечьем к стене гаража. Не сильно. Ровно настолько, чтобы пятнадцатилетний мальчишка не мог опустить лопатки и дышал на четверть груди. Витя висел на этом предплечье, вытянувшись на носках, и у него было белое лицо и очень взрослые от страха глаза.
Лида стояла сбоку, раскинув руки, будто её руками можно было закрыть и гараж, и забор, и всю улицу.
— Да он ничего не сделал! — Голос у неё срывался на верхней ноте. — Просто мимо шёл! Он тут живёт, понимаете? Живёт!
Линзы второго андроида мягко переехали с неё на Романа. Два красных маркера легли ему на грудь и поднялись к лицу.
— Идентификация, — сказал первый.
Голос был поставленный. Приятный даже. Корпорации вкладывались в тембр: низкий, тёплый, с лёгкой придыхательной шероховатостью, чтобы человеку хотелось отвечать. Кстати, а внешность наоборот, немного напоминала женскую — на торсе специально наметили нефункциональные груди. Реально, какой-то франкенштейн и кончита вурст из Древнего Времени.
— Нарушение периметра, сектор четырнадцать, точка семь. Зафиксирована попытка доступа к охраняемому сегменту. Сопротивление влечёт применение силы.
Охраняемый сегмент начинался за ржавой дверью крайнего гаража, которую последний раз открывали лет десять назад и за которой, насколько Роман знал, был только кирпич, вода и две мёртвые кабельные трассы. Но для машины дверь стояла в реестре, а реестр не врёт. Витя, скорее всего, просто прислонился к ней спиной, перекладывая сумку с железками.
— Субъект, — ровно продолжил андроид, — отказался подтвердить статус. Начата процедура сдерживания.
— Он подтвердил! — Лида шагнула вперёд. — Он карточку показывал, вот она у него, в кармане, достаньте сами!
Андроид не ответил. Он не был обязан отвечать свидетелям, и в этом молчании было больше холода, чем во всём переулке.
Роман сделал два шага и встал между ними. Поднял ладонь, раскрытую, медленно, как показывают пустую руку.
— Стоп.
Маркеры собрались у него на переносице.
— Он со мной, — сказал Роман. — Курьерский допуск. Маршрут четырнадцать-Б, сопровождение.
Он сам не знал, откуда взял этот маршрут. Четырнадцать-Б существовал, он возил по нему тару в прошлом месяце, и на нём точно не было никакого сопровождения, потому что сопровождение полагалось курьерам совсем другой категории и совсем за другие деньги.
Андроид замер.
Это было хуже всего. Не угроза, не движение, а именно пауза: машина ушла в сверку, и где-то за кварталом, в узле, который Роман никогда не видел, строка его бейджа легла рядом со строкой протокола, и две строки начали сличать по полям. Он слышал, как внутри корпуса тихо, на пределе слуха, работает что-то вроде вентиляции. Слышал, как у Вити с присвистом выходит воздух. Слышал каплю, срывающуюся с водостока на железо.
Секунда. Вторая.
— Статус не подтверждён, — сказал андроид тем же тёплым голосом. — Субъект не включён в список сопровождаемых лиц. Квалифицируется как нарушение. Третий участник квалифицируется как препятствование.
И поднял руку.
Не замахнулся. У них не было замахов. Рука пошла вверх ровно, экономно, раскрываясь ладонью вперёд, и в середине этой ладони Роман увидел два тусклых пятачка контактов. Протокол сдерживания у семёрок означал либо разряд, либо жёсткий захват в плечевой сустав, и Роман знал, что для пятнадцатилетнего Вити и то и другое кончится больницей, в которую Витю не пустят, потому что у Вити нет подписки.
Дальше Роман не думал. Потом, разбирая это по кускам, он так и не нашёл в памяти места, где принимал решение, и это его напугало отдельно и позже.
Бить кулаком было бессмысленно. Дед сто раз показывал на выпотрошенном корпусе, который неизвестно как оказался у них в мастерской: у семёрок по всей фронтальной поверхности сенсоры давления, они читают удар за восемь миллисекунд до касания и уводят корпус. Их не бьют в грудь и не бьют в голову. У них есть одно место, где конструктор экономил: стык шеи и плеча, под кромкой верхней пластины, где к раме подходит короткий жгут и сидит модуль связи, потому что там меньше всего вибрации.
Роман шагнул в сторону, под поднимающуюся руку, и ударил снизу вверх основанием ладони, коротко, без размаха, в этот самый стык.
Удар отдался в запястье так, будто он въехал в край батареи. Пластина была тёплая.
Андроид дёрнулся.
Не упал. Качнулся вперёд на полшага, как человек, который споткнулся о ступеньку, которой нет, и застыл с полураскрытой ладонью в двадцати сантиметрах от лица Романа. Красные маркеры в линзах рассыпались, собрались обратно, стали оранжевыми. Голос произнёс в пустоту:
— Потеря канала. Переход в автономный режим. Ожидание.
Витя сполз по стене и сел.
Второй уже разворачивался. Он не бежал, они никогда не бегут в узких местах, он просто начал смещаться по дуге, обходя Романа слева, туда, где сидел мальчишка. И Роман, не глядя, присел и подобрал то, что лежало под стеной с прошлой зимы: обломок трубы, дюймовой, сантиметров шестьдесят, холодный такой холодностью, которая сразу пробивает ладонь до кости.
Он не замахнулся. Он сделал то, что дед называл «поставить грязь»: поднял трубу вертикально и повёл её вдоль корпуса андроида, в полуладони от верхней пластины, там, где под тонким кожухом у них идут антенные дорожки. Голая железка рядом с антенной не ломает ничего. Она просто врёт полю. Синхронизация между двумя машинами в паре рассыпается, и каждая начинает ждать подтверждения от другой, а другая молчит.
Андроид остановился.
— Рассогласование звена, — сказал он с той же мягкой придыхательностью. — Запрос подтверждения. Повтор запроса.
Роман стоял между ним и двумя людьми за спиной и чувствовал, как по хребту, от шеи вниз, идёт горячая волна. Руки были спокойные. Голос, когда он заговорил, тоже оказался спокойным, и это его удивило.
— У вас приказ на периметр, — сказал он. — Я читал открытую часть регламента, он висит на каждой второй стене. Там нет задержания жителей квартала. Там есть сегмент и есть доступ к сегменту. Дверь закрыта, доступа не было. Эти двое не угроза. Это люди, которые тут живут.
Машина думала.
Он видел, как она думает: оранжевые маркеры разошлись к краям линз и медленно поползли обратно к центру. Она искала в справочнике слово «жители». Там такого слова не было. Там были «авторизованные», «неавторизованные», «нарушители» и внизу списка, отдельной строчкой, «оккупосы» — так корпоративный словарь называл тех, кто живёт на территории, не имея на это лицензии, и Роман всегда думал, что слово придумал какой-то живой человек, которому потом за это заплатили премию.
Секунда растянулась. Где-то в соседнем дворе хлопнула дверь, и кто-то, услышав тишину не того сорта, не вышел.
— ОТМЕНА ПРОТОКОЛА, — сказал андроид.
Голос переломился. Он перестал быть поставленным, в нём вдруг появилась хрипотца и неровность, как будто говорил не тембр из каталога, а простуженный человек через плохую линию.
— Подтверждение статуса. Сопровождение курьера категории Б, маршрут четырнадцать-Б. Субъекты освобождены от проверки. Возврат в патрульный цикл через ожидание.
Роман не опустил трубу.
Он не имел такого статуса. Ни секунды в жизни он не имел такого статуса, и ни один узел ни одной корпорации не мог его подтвердить, потому что подтверждать было нечего.
За спиной, от угла, послышалось неровное шарканье и мягкий стук чего-то волочащегося по бетону.
Дед вышел из-за гаража боком, тяжело перенося вес на правую ногу, и за ним по земле тянулся кабель, серый, в старой тканевой оплётке, уходящий куда-то в темноту мастерской. В левой руке дед держал ту самую штуку, которую Роман с детства считал бесполезным хламом: плоский пульт с резиновыми кнопками, какие были у телевизоров в прошлом веке, обмотанный по краю синей изолентой, с торчащим сбоку самодельным разъёмом. Дед годами его чинил, перепаивал, таскал с собой и говорил, что в этих железках всегда можно найти лазейку, потому что лазейку туда кладут сами же инженеры, на случай, если их самих запрут снаружи.
— Я влез к ним в локалку, — выдохнул он и прислонился плечом к стене. Лицо у него было мокрое. — Через сервисный канал. Они его не закрывают, у них по нему прошивка ходит.
— Надолго? — спросил Роман.
— Минуты на три. Может, на две. Потом узел сверит подпись и поймёт, что сигнал фальшивый.
Первый андроид выпрямился из своей споткнувшейся позы, аккуратно, по миллиметру, опустил руку вдоль корпуса. Второй сделал полшага назад и встал ровно. Оранжевые маркеры в линзах потускнели до почти неразличимых угольков, и оба замерли одинаково, лицом в одну сторону, как две поставленные у стены лопаты.
Лида подхватила Витю под мышки и потащила вверх.
— Вставай. Вставай, слышишь, пойдём.
Витю трясло. Он поднялся, схватился за её рукав, и Роман увидел у него на шее, сбоку, длинную бледную полосу от предплечья андроида, которая на глазах наливалась красным.
— Пойдём, — повторила Лида. — Роман, пойдём!
Он не двинулся.
Он смотрел на две неподвижные фигуры, на тусклые линзы, на мокрую кромку верхней пластины, по которой скатывалась капля с водостока, и до него только теперь, с опозданием в полминуты, дошло, что он сделал.
Он ударил корпоративную машину.
Не поцарапал, не толкнул, не обругал. Ударил по модулю связи, намеренно, зная, куда бьёт, потому что его научили, куда бить. А дед в это время сидел в их локальной сети и подписывался чужим именем. В кодексе это шло не по трудовому и не по административному. Это шло по федеральному, по закону о неприкосновенности корпоративной робототехники, и там не было ни увольнения, ни штрафа, ни даже честного срока. Там было стирание.
Стирание он однажды видел. Человека не трогают. Человек выходит из конторы на своих ногах, и у него всё на месте, и он даже помнит, как его зовут. Просто его больше нигде нет. Ни в одной базе, ни в одном списке жильцов, ни в одной очереди к врачу, ни в платёжной системе. Любая дверь перед ним становится дверью Людмилы Чеславовны, только навсегда и без мастер-ключа. Такие люди держатся месяц, два, потом исчезают по-настоящему, и никто не может сказать, куда, потому что искать некому и нечем.
Холод пришёл снизу, от бетона, через подошвы, и поднялся до затылка.
— Ты зачем? — тихо сказал он деду. — Это же…
— А ты зачем встал перед ними? — хрипло перебил дед.
Он держался за стену и дышал ртом. Пульт в его руке мелко дрожал, и Роман не мог понять, от чего: от одышки, от холода или оттого, что старому человеку восемьдесят с лишним лет и он только что бежал по переулку с кабелем в руке.
— Мы Волковы, — сказал дед. — Мы не смотрим, как сильные ломают слабых. Нечего тут обсуждать.
Роман опустил трубу. Металл звякнул о бетон, и звук в тупике вышел неожиданно громким, как будто кто-то уронил ключи в пустом храме.
Он посмотрел на свою правую ладонь. Основание ладони горело, кожа на подушечке была содрана до крови, и кровь уже густела, собирая на себе бетонную пыль.
В линзах ближнего андроида, глубоко внутри, под угольной тусклостью, ровно и медленно начала разгораться красная точка.
* * *
Эвакуация
— Они вернутся, — сказала Лида. Она стояла боком, не отпуская Витин рукав, и всё смотрела не на андроидов, а в горловину переулка, где начинался свет улицы. — Эти не вернутся, а другие придут. «Семёрок» списывают партиями, за ними идут девятые, у девятых обратная связь не по локальной сети, а напрямую в сектор. И они не разговаривают.
— Не сегодня, — сказал дед.
Он всё ещё держался за стену, но дышал уже ровнее, и пульт в его руке перестал дрожать так заметно.
— Я им в трёх кварталах тревогу поднял. Возгорание на подстанции, два нарушения периметра и человек на крыше. Человека на крыше они любят больше всего, по нему норматив шесть минут. Пока разберутся, что никого нет, пока запишут ложняк, пока синхронизируют журналы, — он прикинул что-то про себя, шевельнув губами, — час. Может, полтора. Потом сверятся и поймут, что сигнал шёл не оттуда, откуда должен.
Роман слушал и одновременно считал другое.
Час. В час не влезала эвакуация. В час влезали руки, две тележки и то, что можно вынести на себе. Он быстро прошёлся по мастерской в голове, полка за полкой, как ходил там с детства, и понял, что главное весит немного. Станки не унести, станки останутся и будут стоять дурацким памятником, но станок — это железо, железо они могут собрать заново из чужого хлама, Гриша Дюжев разбирает по три коптера в неделю и в станине разбирается лучше, чем в себе. А вот архив не восстановишь. Чертежи деда, тетради прадеда, схемы ламповых каскадов, допуски на посадки, таблицы сплавов, которые нигде больше не лежат, потому что их никто не оцифровывал, потому что оцифрованное отключают за неуплату.
— Берём бумагу, — сказал он. — Всё, что в шкафу и что на антресоли. Лампы берём, они лёгкие, и ящик с головками. Остальное пусть стоит.
— Станки? — спросил дед.
— Станки пусть стоят. Пусть придут и найдут станки.
Дед помолчал, потом кивнул, и было видно, что ему это стоило чего-то отдельного, не относящегося к сегодняшней ночи.
— Правильно, — сказал он. — Пусть найдут железо. Железо им объяснить легко. Людей объяснять труднее.
Витя наконец отпустил Лидин рукав. Он стоял, обхватив себя за плечи, и его всё ещё трясло мелко, по-щенячьи, от локтей вниз. Полоса на шее у него темнела, и Роман подумал, что завтра она станет сине-чёрной во всю длину и мать мальчишки будет кричать на весь двор.
— Я помогу, — сказал Витя. Голос у него сорвался на втором слове, и он разозлился на себя и сказал громче: — Я помогу. Я знаю, где что. Я на антресоли сам лазил.
— Знаю, что лазил, — сказал дед. — Ты у меня оттуда конденсаторы таскал.
— Я их не таскал, я их брал на время.
— Четыре года берёшь.
Витя хрипло засмеялся, и смех вышел у него кривой, с всхлипом посередине, но он сам за этот смех ухватился, как хватаются за перила.
— Слушайте, — сказал он. — Можно я анекдот? Можно, я иначе сейчас сяду прямо тут.
— Валяй, — сказал Роман.
— Встречаются два андроида. Один говорит: у меня ошибка в протоколе. Второй: не парься, патч поставлю. Первый: да не, тут другое, у меня чувство вины вылезло. А второй ему: о, это не баг. Это фича. Корпорация сама добавила, чтобы ты больше работал.
Дед фыркнул в кулак, коротко, как будто кашлянул.
— Чёрный, — сказал он. — Но в точку. У них даже вина по подписке.
— Я ещё один знаю. Приходит робот к врачу: доктор, у меня депрессия. Врач: а вы перезагрузиться пробовали? Робот: пробовал. Стало хуже. Теперь я в депрессии и с чистой историей браузера.
Лида покачала головой, но уголки губ у неё дрогнули, и она сразу прижала их ладонью, будто это была неприличная слабость.
— Если мы над ними сейчас смеёмся, — сказала она, — значит, выживем.
Роман выдохнул. Он только теперь заметил, что держал грудную клетку зажатой всё это время, как держат перед ударом, и что плечи у него стоят колом, и что ладонь дёргает в такт сердцу. Он вытер её о штанину, оставив на ткани тёмную полосу.
— Хватит смешить, — сказал он Вите. — Будешь шутить лучше корпоративного ИИ — считай, место у нас заслужил.
— Да у него-то не смешно, — сказал Витя серьёзно, как о профессиональном сопернике. — У него всё по трём шаблонам, я проверял. Он не понимает, когда страшно.
— Вот и я о том же.
Лида отпустила себя, перестала смотреть в горловину переулка и повернулась к ним. И по тому, как она встала, Роман понял, что сейчас она скажет то, что держала при себе давно, может, не месяц и не два, и что говорить она это будет один раз.
— У меня в подвале генератор, — сказала она.
— Что?
— Компактный. Ядерный. Из тех, что ставили на полевые медпункты в конце войны, на двести киловатт. Остался от мужа. Он его не украл, не смотри так, его списали вместе с частью, а он выкупил по акту, у него бумажка есть, настоящая, бумажная. Он четыре года пролежал, я его не трогала. Он запечатан, он не фонит, я замеряла.
Дед медленно выпрямился от стены.
— Работает?
— Не знаю. Контур целый, топливная кассета не вскрывалась. Там дело не в реакторе, там дело в обвязке, она вся под их протокол, без подтверждения из сети он даже не проснётся. Но если обвязку снять и поставить свою… — она пожала плечами, и в этом жесте было больше, чем в словах. — Я поэтому молчала. Пока он в подвале просто железо, за него статья одна. Как только он даст ток мимо их сети, статья другая.
— А ты теперь говоришь, — сказал Роман.
— А теперь уже всё равно какая статья, — сказала Лида. — Ты им по шее дал. Дмитрий Алексеевич в сеть к ним залез. Мы с Витькой тут стояли. Нас уже всех посчитали, просто они пока не знают, кого именно. Так чего мне теперь железо беречь?
Роман посмотрел на неё и вдруг увидел простую вещь, которую раньше почему-то не видел. Лида не спрашивала разрешения. Она не предлагала помощь, как предлагают соседке донести сумку. Она вносила вклад, и вносила его туда, где, по её мнению, уже было куда вносить. То есть для неё это уже существовало. Не как мастерская, не как семья Волковых, не как «Рома, у которого ключ», а как что-то, у чего есть общий котёл.
Он молчал, наверное, слишком долго, потому что дед за него и ответил.
— Запитать можно, — сказал дед. — Обвязку снимем, поставим релейную, у меня схема от довоенных катеров лежит, там всё на механике, им там нечего подтверждать. Только тащить его надо не туда, где мы будем. Надо туда, где нас не будет.
— Он в подвале под котельной, — сказала Лида. — Там плита перекрытия, там их сканеры не берут, я проверяла гаечным ключом и счётчиком.
— Гаечным ключом?
— Клала ключ в двух метрах от датчика. Если датчик металл видит, он пищит. Он не пищал.
Дед посмотрел на неё с тем особым уважением, какое старые мастера выдают очень скупо и чаще всего молча. Потом он всё-таки улыбнулся, и это была не та кривая гримаса, которой он отвечал на шутки, а настоящая, медленная улыбка, от которой у него всё лицо пошло складками.
— Ну вот, — сказал он. — Значит, Волковы не просто держатся. Растут.
Роман хотел ответить что-то лёгкое и не нашёл чем.
Потому что в этот момент до него дошло, и дошло не словами, а как-то ниже слов, в солнечном сплетении, что произошло здесь за последние десять минут. Не драка. Драка — ерунда, драка кончается и забывается. Произошло то, что четверо людей, которых ничто не связывало, кроме двора и случая, за десять минут перестали быть четырьмя людьми. Дед влез в сеть за чужого мальчишку. Лида вытащила из-под земли свой последний страшный секрет. Витя шутил, чтобы не заплакать, и готов был лезть на антресоль. А он сам встал между машиной и ребёнком, не подумав, и теперь ему стирать личность, и почему-то не страшно.
Это не соседская взаимопомощь. Соседская взаимопомощь кончается там, где начинается риск. Здесь риск уже начался, и никто не ушёл.
— Ладно, — сказал он вслух. — Пошли. Дед, ты впереди, ты тише всех ходишь.
— Я хромаю.
— Поэтому и тише.
Они двинулись из тупика. Роман шёл последним и у самого выхода обернулся.
Андроиды стояли у стены лицом в одну сторону, ровные, мокрые, с чёрными глазницами, и в глубине у обоих уже тлело красным, медленно наливаясь, как тлеет уголь под пеплом, если на него подуть. Через сколько-то минут они моргнут, развернутся и пойдут по протоколу дальше, и в их журналах останется провал, который кто-нибудь однажды раскопает.
Он смотрел на эти две точки и думал, что вот оно, их главное свойство: они не злые. Злого можно уговорить, напугать, подкупить, разжалобить. Их нельзя. Они просто исполняют. И единственное, что им можно противопоставить, — это люди, которые тоже не сворачивают, только не потому, что так записано, а потому, что иначе им потом в зеркало не смотреть.
Он догнал остальных у поворота. Дождь сыпал мелко и ровно, фонарь над углом мигал в своём ритме, и Витя уже рассказывал Лиде третий анекдот, про вечную лампочку со сроком службы сто лет, гарантией три дня и обязательной подпиской.
— Это не анекдот, — сказал Роман, слушая вполуха. — Это у них в каталоге.
И они ушли в темноту, прочь от гаснущего мокрого бетона, унося на себе бумагу, лампы, ящик с головками и знание, что завтра придётся жить иначе.
Дождь шёл и сейчас.
Роман лежал на жёсткой лежанке в своей каморке, и проекция с инфоносителя всё ещё висела в воздухе над ним, бледная, с перечнем коэффициентов замедления и списками допуска, в которых курьеров не было и не будет. Музыка давно кончилась, медиаплеер перешёл на тишину, и слышно было только, как вода бьёт в жестяной отлив за окном.
Он смотрел на светящиеся строки и думал, что тридцать лет назад в переулке у гаражей ничего не было решено, не было принято, не было объявлено. Просто четыре человека не разошлись.
А потом из этого выросли кооператив, биржа, мастерские, реестры, карточки, правило двух подписей и ещё тысяча вещей, за каждую из которых отвечает конкретный живой человек, которого можно позвать по имени.
Зону медленного времени не берут штурмом и не берут через вентиляцию. Туда не пролезть. Туда можно только дорасти — медленно, упрямо, деталь за деталью, как дед собирал ламповый каскад: по одной лампе за вечер, и каждая должна держать сто лет.
Он потянулся и погасил проекцию. В темноте дождь стал слышнее.
— Ладно, — сказал Роман вслух, непонятно кому. — Сначала шкаф.
И уснул.
Продолжение следует…
Предыдущая страница
Следующая страница
Ранний доступ:
https://d-d-d.spb.ru/
https://max.ru/id781400977603_biz
https://vk.ru/igdrusart
https://t.me/+unV4P7NROfE2YzFi (Поддержать токенами в ТГ)
Больше на Дизайн-Депо-Давыдова, с 2001 года
Подпишитесь, чтобы получать последние записи по электронной почте.




[…] (1.2. Зона медленного времени) […]
[…] Следующая страница […]